Главная > Опасная книга > К. Кеворкян. Опасная книга. XXIII. Внешняя политика

К. Кеворкян. Опасная книга. XXIII. Внешняя политика

Возможно, если бы не Вторая мировая война, определившая дальнейшую историю ХХ века, т.е. выход национал-социализма на мировую арену, мы знали о нацизме не больше, чем о современных ему режимах Пилсудского в Польше или Ататюрка в Турции.

Однако претензии нацистов на мировую гегемонию обязывали вести их активную внешнюю политику. А значит, и мы обязаны исследовать инструментарий Гитлера и Ко, обеспечивший им в стремительное наступление на внешнеполитическом фронте, его взаимосвязь с внутренней и заграничной пропагандой.
Прежде всего, нацисты должны были обеспечить основной пункт своей партийной программы, имевший как политическую, так и экономическую важность — обеспечить перевооружение немецкой армии современным оружием и аннулировать ограничения, накладываемые на Германию Версальским договором.
Напомним, что по условиям этого договора после поражения в Первой мировой войне Германия потеряла значительные куски своей территории, ее армия была разоружена, на страну налагалась огромная контрибуция. Уинстон Черчилль свидетельствовал, что «экономические статьи договора были злобны и глупы до такой степени, что становились явно бессмысленными». (12)
Геббельс в одной из своих речей имел все основания заявить: «Они утверждали, что Союзники не хотят навязывать Германии мир, что ни одна из воющих сторон не должна платить репарации, или потерпеть иной ущерб, потерять национальную честь или территорию. Союзники всего лишь требуют заменить Кайзера республикой, после чего для всех наступит почетный мир… Мы попались в ловушку. Мы сделали все, чего хотела Англия, а в конце расплатились по счетам».
Хотя Версальский договор и оставлял за Германией право на национальное существование, но вывел ее за пределы числа мировых держав. Более того, во многих случаях раздел кусков страны победителями проходил без учета естественных географических и этнических границ. Огромное количество немцев неожиданно для себя оказались отрезанными от своей Родины. Более того, общий германское этническое пространство также было принудительно разделено между остатками Германской и Австро-Венгерской империй, невзирая на ясно выраженную после войны волю немецкого народа жить в одном государстве.
Все рассуждают о как бы незаконном аншлюсе Австрии в 1938 году , но мало кто помнит, что еще Австрийское национальное собрание, созванное 12 ноября 1918 года, единогласно постановило дать своей стране конституцию демократической республики в рамках Большой Германии. 21 марта 1919 года Веймарская ассамблея новорожденной германской демократии приняла предложение, по которому «германская Австрия должна войти в состав германского рейха на правах союзной земли». Союзные державы ответили на это единодушное решение статьей 88 Сен-Жерменского договора: «Независимость Австрии нерушима и может быть изменена исключительно решением Совета Лиги Наций». (340)
Похожая ситуация с двумя Германиями была и после второй мировой войны, когда победители использовали для разделения мощного германского этноса новосозданные ФРГ и ГДР. В те же годы полная экономическая зависимость Австрии от победителей позволила им навязать условия Женевского протокола от 4 октября 1922 года, по которым от Австрии, в обмен на международный заем, требовалась декларация о нерушимости ее границ и независимости. Тем не менее, в обеих странах продолжало существовать сильное общественное движение в пользу объединения. (341)
Такими же минами замедленного действия были и заложенные версальской системой границы национальных государств, созданных на обломках разрушенных европейских империй — Польши, Югославии, Венгрии, Чехословакии и др. Возьмем к примеру последнюю, поскольку и в истории гитлеровских завоеваний падение Чехословакии последовало сразу после аншлюса Австрии. Еще на мирной конференции в Париже в 1919 госсекретарь США Р.Лансинг предлагал передать Германии значительную территорию, где проживали т.н. судетские немцы, и избежать таким образом возможных этнических конфликтов. Однако политики оставили между Германией и Чехословакией старую границу, существовавшую между Германией и Австро-Венгрией. На конференции Лансинг заявил, что новая германо-чешская граница «прямо противоречит духу Лиги Наций, тенденции к международному разоружению и политике Соединенных Штатов». Более того, критику встретили с пониманием, поскольку, в соответствии со всеми признанными «14 пунктами» американского президента Вильсона, первоначально положенных в идеологическую основу перемирия между воюющими сторонами, ожидаемый мир должен покоиться на праве народов самим выбирать свою судьбу. (Так что, господа антикоммунисты, ленинское «право на самоопределение народов» было не большевистской выдумкой, но доминирующим течением в современной ему европейской политике). Однако, в случае с Чехословакией миллионы немцев так и остались уже на чужой для них территории.
И может, все бы обошлось благополучно, но в истории случается так, что национальное возрождение одних народов часто приводит к угнетению и ассимилированию других. Тогда, впервые за многие века таковыми оказались немцы. Ранее угнетаемые ими чехи и поляки в рамках «полонизации» и «чехизации» немецких сограждан сознательно уничтожали и третировали все, что напоминало им о годах, проведенных в германских империях. И не только в германских. В Польше также массово уничтожались православные храмы, оставшиеся со времен Российской империи и подавлялось украинское национальное движение.
Кроме того, в результате передела Европы создалось несколько территориально оторванных от Германии анклавов, таких как Данциг (Гданьск) или Мемель (Клайпеда) — чисто немецких городов, отторгнутых от родины «версальской системой». В результате все этих переделов третья часть немецкого народа оказалась за пределами территории рейха. Например, в Венгрии проживало около 500 тысяч немцев, в Румынии — 745 тысяч, а в Югославии — 500 тысяч. И почти все они стали благодарной аудиторией, трепетно следившей за событиями на исторической родине, разделявшей ее скорби и радости. В другое время и в другой стране гениально выразил это чувство ностальгии великий русский поэт Борис Чичибабин в горьких стихотворных строках: «Я с Родины не уезжал — за что ж ее лишен?»
Национальное унижение и беспрерывные попытки ассимилировать немцев агитировали за Гитлера, возрождавшего мощь Германии, сильнее всяких уговоров. И конечно нацисты не могли не воспользоваться подобным козырем. Причем подойти к решению данного вопроса с присущей немцам педантичностью и расчетом. В пропагандисткой деятельности среди соотечественников за границей была установлена терминологическая градация, определявшая их статус в глазах нацистского государства. К «фольсгеноссе» принадлежали лица «чисто арийской расы». «Фольсгеноссе» считался и тот, «кто верил в существование арийского кровного родства и связан с деятельностью германской общности». Вторая категория, попроще, числились просто «немцами». Прежде всего, это касалось людей немецкой национальности, которые проживали постоянно за границей и вместе с тем были «связаны по крови и мировоззрению с немецким народом». (245)
Национализм и «Национальная государственность», «Право на самоопределение народов» и тезис «Один народ — одно государство» были в Европе первой половины столетия почти политической религией. Выступив с лозунгом новой германской империи, границы которой «включали бы всех до единого немца», Гитлер нащупал слабое место в европейской политике. В основе своей здесь не возражали против этого лозунга, и поэтому Гитлер активно оперировал им в первые годы своего господства.
Вторым важным фактором внешнеполитического успеха Гитлера стали нараставшие противоречия между бывшими союзниками — Англией и Францией. Черчилль свидетельствовал: «Озлобление англичан против Германии, столь сильное вначале, очень скоро уступило место столь же сильному противоположному чувству. Возник разлад между Ллойд Джорджем и Пуанкаре, неуживчивый характер которого служил помехой его твердой и дальновидной политике. Обе страны разошлись как во взглядах, так и в действиях, и англичане стали усиленно проявлять свою симпатию к Германии и даже восхищение ею». (15 — 16) Никто не может спровоцировать войну в будущем легче, говорил британский министр иностранных дел сэр Джон Саймон перед Палатой общин 13 мая 1932 г., чем «хорошо вооруженная Франция» против разоруженной Германии.
Даже после того, как Гитлер пришел к власти, Британия продолжала оказывать давление на Францию требуя сокращения ее вооруженных сил. В тот же вечер, когда Рейхстагом был принят закон о совмещении полномочий президента и рейхканцлера, дававший Гитлеру фактически неограниченную власть, Энтони Иден от имени правительства Его величества объявил, что основной задачей британской политики является заставить Францию сократить свою армию с 694 000 на 400 000 солдат. Сам Иден при личной встрече с Гитлером был приятно удивлен его «светскими, почти элегантными» манерами. К изумлению британского дипломата он увидел владеющего собой и приветливого человека, «который с пониманием прислушивался ко всем возражениям и отнюдь не был мелодраматическим актером на проходных ролях». Немецкий канцлер полностью владел предметом переговоров и ни разу, даже по частным вопросам, не был вынужден советоваться со своими экспертами и экспромтом парировал доводы оппонента. Так, на многозначительный намек Идена, что англичанам нравится, когда договоры соблюдают, он изобразил полное иронии удивление и ответил: «Так было не всегда. В 1813 году договоры запрещали иметь немцам армию. Но я что-то не припомню, что Веллингтон сказал при Ватерлоо Блюхеру: «Ваша армия незаконна, извольте удалиться с поля битвы!». (358)
А упомянутый выше бывший британский премьер Ллойд Джордж после своей поездки в Германию и встречи с Гитлером разливался страницах «Дейли экспресс»: «Германия теперь снова полна надежд и преисполнена решимости устроить свою жизнь без вмешательства каких-либо внешних сил. Впервые после войны налицо общее чувство уверенности. Народ стал более радостным. Это более счастливая Германия».
Да и будущий премьер-министр Его Величества не брезговал германофильством: «Мне принесли одно эссе Черчилля о фюрере, написанное в 1935 году. Это эссе чрезвычайно характерно для Черчилля. В нем он выражает свое истинное восхищение личностью и достижениями фюрера, но при этом подчеркивает, что только от его дальнейших шагов — это говорится с позиций 1935 года — будет зависеть, сумеет ли он сохранить свое место в истории». И это не случайно оброненная фраза. «Если бы Англию постигла такая же национальная катастрофа, как Германию в 1918 году, я молил бы Бога ниспослать нам человека с Вашей силой воли и духа» — писал Черчилль в открытом письме Гитлеру в 1938 году. А Темпл, солидный архиепископ Йорка, считал, что Гитлер внес «огромный вклад в надежное укрепление мира».В общем, лондонской элите Гитлер если даже в чем-то и не нравился, но возможность договориться с ним считалась целиком реальной и приемлемой.
Тем не менее, среди широкой общественности приход к власти гитлеровцев с их пропагандой территориальной экспансии и расистскими установками вызвал нескрываемое беспокойство. Вначале Гитлер пытался препятствовать заграничной «пропаганде ужаса». Особенно впечатляющей была его речь на заседании рейхстага
17 мая 1933 года, когда фюрер выступил в рейхстаге с «мирной речью». Она была произнесена через день после того, как президент Рузвельт обратился к главам сорока четырех государств с посланием, призвав запретить всякое наступательное оружие. Гитлер сказал: «Германия целиком и полностью за запрещение всякого наступательного оружия, если вооруженные страны в свою очередь уничтожат наступательное оружие… Германия также готова ликвидировать все свои вооруженные силы и уничтожить те небольшие запасы оружия, которые у нас еще имеются, если так же поступят соседние государства…» Но в речи прозвучало одно предупреждение. Германия требует равенства с другими странами, и прежде всего — в области вооружений. (304 -305)
В исторической литературе гитлеровская внешняя политика с 1933 по 1935 год получила наименование политики «мнимого миролюбия». Она построена на политических принципах Макиавелли, которые актуальны и сегодня: «Благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово. И всегда в выигрыше оставался тот, кто имел лисью натуру. Однако эту натуру надо еще уметь прикрывать, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так простодушны и так поглощены своими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить». (53)
Ради маскировки Гитлер часто изменял текст «Майн Камф» в тех местах, которые можно считать особенно вредными для международной политики Германии. В феврале 1936 года он лицемерно говорил французскому публицисту де Жувенелю: «Когда я писал книгу «Моя борьба», я находился в тюрьме. Это было время, когда французские войска удерживали Рурскую область. В тот момент напряженность между двумя странами достигала наивысшей точки, мы были врагами… Но сегодня больше нет основания для конфликта». (73) И действительно — немецкие союзы фронтовиков организовывали визиты к бывшим противникам во Францию и встречные визиты. «Гитлерюгенд» и французская молодежь вместе проводили каникулы в палаточных лагерях. А совместный праздник спорта — незабываемая Берлинская Олимпиада, где французская команда на церемонии открытия салютовала фюреру нацистским приветствием! 5 апреля 1940 года Геббельс откровенничал перед узким кругом придворных журналистов: « (Если бы)В 1933 году премьер-министр Франции сказал: «Рейхканцлером стал человек, написавший книгу «Моя борьба», в которой написано этот и это. Такого человека мы не можем терпеть по соседству с нами. Либо он уйдет, либо мы начнем наступление». Это было бы совершенно логично. Но они от этого отказались. Нас не тронули, нам разрешили беспрепятственно пройти через зону риска, и мы смогли обогнуть все опасные рифы, и теперь, когда мы готовы, хорошо вооружены, лучше их, они начинают войну». (171-172)
Действительно, не понятно, до какой степени ослепления нужно было дойти, чтобы игнорировать то, что фюрер не слишком и скрывал. А именно разницу, между пропагандой, направленной на заграницу, и внутренней пропагандой. Разрыв между ними был поистине вопиющим: Берлин передавал по одной программе, рассчитанной на заграницу, самые миролюбивые и дружественные слова, например, о Франции. И в тот же день немецкое радио внутри страны изрыгало дикую брань и инсинуации по адресу той же страны. Официально Польша объявлялась «лучшим другом и союзником» Германии, а в это время пропаганда, рассчитанная на Рейх, вела яростную шовинистическую антипольскую кампанию. (276)
Одновременно в поиске реальных союзников в июне 1934 года Гитлер попросил о неформальной встрече могущественного тогда Муссолини, крестного отца европейского фашизма. Муссолини, решив поразить воображение своего гостя, пригласил чуть ли не всю мировую прессу. Не ожидавший такого хода событий, рядом с одетым парадную форму дуче Гитлер — в плаще, мягкой шляпе и патентованных кожаных туфлях — был похож на коммивояжера. Но, к стыду итальянцев, публичный спектакль провалился. Военный парад прошел в ошеломляющем беспорядке, а праздничный концерт превратился в фарс, так как музыку заглушали организованнее крики «Дуче! Дуче!» (212) Единственное, что понравилось в Италии Гитлеру стала Флоренция. Ему здесь пришлось по нраву все: и дворцы, и музеи, и ликующие толпы, и улицы, вдоль которых стояли люди, одетые в костюмы ушедших времен. «Даже 30 января 1943 года, когда мысль о неминуемом падении Сталинграда наполняла тоской его душу, он завел с флорентийцами, входившими в состав итальянской делегации, долгий, полный ностальгии разговор об их родном городе». (120-121)
Первым серьезным шагом Гитлера на внешнеполитической арене стал успешнор проведенный нацистами в ноябре 1933 года референдум на тему выхода Германии из Лиги наций. Те дни в Берлине, Мюнхене и Франфуркте, кроме прочих пропагандистских акций, запомнились разъезжающими по улицам в своих инвалидных колясках искалеченными фронтовики с плакатами «Павшие за Германию требуют твоего голоса!». 95% немцев поддержали решение своего правительства, забившего первый гвоздь в крышку гроба Версальской системы.
Положительное решение немецкого народа по выходу из Лиги было необходимо Гитлеру для свободы рук в деле перевооружения Германии. И что особенно важно, вовлекло рядовых граждан в процесс одобрения внешнеполитических инициатив нацистского режима. В феврале 1934 года на секретном совещании гауляйтеров Гитлер сказал: «Именно в области внешней политики важно, чтобы весь народ действовал как бы под гипнозом и безоговорочно поддерживал свое руководство; необходимо, чтобы вся нация по-спортивному страстно следила за борьбой; это необходимо, ибо, если вся нация участвует в борьбе, она ответственная и за проигрыш. Если же нация ни в чем не заинтересована, то проигрывают лишь руководители. В первом случае гнев народа падает на противников, во втором — на вождей». (276) . Тезис архиважный. Недавняя война в Южной Осетии, когда организовав истребление мирных жителей в Цхинвали, режим Саакашвили, тем не менее, получил безоговорочную поддержку своего народа прекрасно иллюстрирует данный тезис.
В субботу 16 марта 1935 года (большинство сюрпризов Гитлер преподносил по субботам) канцлер издал закон о всеобщей воинской повинности и создании армии, состоящей из 12 корпусов и 36 дивизий — около полумиллиона человек. В ночь с субботы на воскресенье последовал демонстративный ввод немецких войск в созданную для безопасности Франции и Бельгии демилитаризованную Рейнскую зону. 17 марта 1935 года Гитлер неожиданно заявил об этом на заседании рейхстага, вызвав восторженную реакцию ошарашенного зала: «…Ему не дают продолжить. Для истерической толпы «парламентариев» это новость, что немецкие солдаты уже движутся в Рейнскую область… С громкими воплями они вскакивают на ноги. То же делают зрители на галерке… их руки подняты в рабском приветствии, лица искажены истерией, без конца орущие рты широко раскрыты… Мессия же играет свою роль потрясающе. Он склоняет голову, само воплощение скромности и спокойно ждет тишины. Затем по-прежнему тихим, но полным эмоции голосом произносит две клятвы: «Первое, мы клянемся, что бы ни случилось, не жалеть сил на восстановление чести нашего народа, предпочитая умереть с честью в жестоких лишениях, чем капитулировать. Во-вторых, мы торжественно обещаем, что мы будем прилагать все усилия для достижения понимания между народами Европы, особенно с соседними западными государствами… У нас нет территориальных претензий в Европе! Германия никогда не нарушит мир!» (49-50) После вступления в Рейнскую область Гитлер выдвигает следующие предложения: подписать с Бельгией и Францией пакт о ненападении сроком на двадцать пять лет, подписать военно-воздушный договор, заключить пакты о ненападении со своими восточными соседями, вернуться в Лигу Наций и т.д.
Праздничная атмосфера похорон Версальской системы усиливалась тем, что как раз в тот день в Германии отмечался День Памяти героев, и здесь с пропагандистской точки зрения все оказалось рассчитано идеально. «Рядом с Гитлером сидел фельдмаршал фон Макензен — последний живой фельдмаршал кайзеровской армии. На нем был красочный мундир дивизии «Мертвая голова». Прожекторы были направлены на сцену. Там, подобно мраморным статуям, застыли молодые офицеры, гордо державшие боевые знамена нации. За ними висел огромный черно-серебряный Железный крест, прикрепленный к занавесу. Так День Памяти героев, погибших в войне, вылился в празднование похорон Версальского договора и возрождения немецкой армии». (412)
Уже много после войны очевидец тех давних событий многократно поминаемый нами Уильям Ширер в своей классической работе «Взлет и падение Третьего рейха» дал емкий анализ последовавших событий: «Победа Гитлера в Рейнской зоне привела к таким роковым последствиям, которые в то время было трудно предугадать. В Германии популярность Гитлера резко возросла, поставив его на высоту, которой не достигал в прошлом ни один правитель Германии… Для Франции это явилось началом конца. Ее восточные союзники — Россия, Польша, Румыния, Чехословакия и Югославия были поставлены перед фактом: Франция не будет воевать против Германии в случае агрессии, не будет придерживаться системы безопасности, над созданием которой она так кропотливо трудилась… Даже, если Франция не будет столь бездеятельной, она не сможет быстро оказать им помощь из-за того, что Германия в спешном порядке начала возводить на франко-германской границе Западный вал… Остальные войска могли быть использованы против восточных соседей». (423)
Вскоре после восстановления немецкой армии, вечером 21 мая Гитлер выступил в рейхстаге с очередной «мирной» речью: «Любая победа приведет в лучшем случае к количественным изменениям населения. Но если нация считает эту цель столь важной, то достичь ее можно без слез, более простым и естественным способом — надо проводить такую социальную политику, чтобы нация горела желанием иметь детей. Национал-социалистическая Германия не хочет войны в силу своих убеждений. И еще она не хочет войны потому что прекрасно понимает: война не избавит Европу от страданий, В любой войне погибает цвет нации.» (414) В результате Гитлер предложил всем странам заключить с Германией пакты о ненападении. Общественность была окончательно сбита с толку, а режим получал необходимое время для укрепления своей власти. Когда 30 января 1937 года в своем выступлении в рейхстаге Гитлер заявил, что «Германия убирает свою подпись с Версальского договора» — это был уже ничего не значащий жест, так как договор к тому времени был похоронен. Германия вступала в полосу решительных действий.
К тому времени на небосводе немецкой внешней политики взошла еще одна «звезда» — Иоахим фон Риббентроп. До первой мировой войны будущий министр иностранных дел Третьего рейха работал в Англии, США и Канаде коммерческими представителем небольшого экспортно-импортного предприятия по торговле вином. Это дало ему определенный жизненный кругозор, жизненный опыт и отличное знание французского и английского языков, что в нем впоследствии высоко ценил фюрер. Во время войны Риббентроп вступил добровольцем в гусарский полк, участвовал в боях на Восточном фронте, был ранен, награжден Железным крестом 1 степени и дослужился до знания оберлейтенанта. Именно в его доме велись переговоры о назначении Гитлера рейхсканцлером между лидерами НСДАП и представителями Гинденбурга. «Риббентроп был человек ярко выраженной элегантности, всегда безупречно одетый и в совершенстве говоривший по-английски и по-французски. Он был невообразимо трудолюбив, но совсем не умен». Через несколько дней после его назначения Третий рейх совершил свой первый территориальный захват.
Первой и самой очевидной жертвой пропаганды о воссоединении с рейхом стала родина Гитлера и второе германское государство на европейском континенте — Австрия. Внутриполитическая ситуация во владениях младшего брата целенаправленно раскачивалась. При этом нацисты опирались как на искренне стремление к объединению, жившее в австрийском народе, так и на свои военизированные заграничные структуры. Гитлер велел поддерживать из рейха все пропагандистские и террористические акции австрийских НДСАП и СА. Использовались средства, хорошо зарекомендовавшие себя в Германии во время экономического кризиса: те же призывы к новым выборам под тем предлогом, будто существующее правительство больше не выражает волю народа. А Третий рейх, подыгрывая оппозиции, усиливал давление и провоцировал дополнительные экономические трудности, например, ограничивая для своих сограждан свободный въезд в Австрию с помощью введения пошлины размером в 1000 марок. Сложная дипломатическая и пропагандистская многоходовка в результате и привела к так называемому «аншлюсу» — государственному воссоединению Германских и Австрийских земель, восторженно принятого большинством австрийцев: «Украшение танков флажками и зеленью вполне оправдало себя. Население видело, что мы идем, имея мирные намерения, и повсюду нас радостно встречало. На дорогах стояли старые солдаты- участники первой мировой войны с боевыми орденами на груди и приветствовали нас. Повсюду можно было видеть рукопожатия, объятия, слезы радости», — генерал Гудериан не преувеличивает, радость действительно была всенародной, если под народом, как это водится, не подразумевать евреев и коммунистов. А для темы нашей книги отметим трогательные украшения в виде пацифистских букетиков и праздничных флажков.
Следующим объектом внимания Гитлера стала населенная преимущественно немцами Судетская область Чехословакии. В Судетах жило более трех миллионов немцев и всего 800 тысяч чехов. При этом самая экономически развитая область Чехословакии давала 66% добычи угля, 86% — химической продукции , 80% — цемента, 70% чугуна, 70% — выработки электроэнергии. Иначе говоря, область была локомотивом чешской экономики, в то время одной из самых передовых в Европе. Судетские немцы жили в Чехословакии относительно зажиточно — лучше, чем любое другое меньшинство в стране или немецкое меньшинство в Польше и даже фашистской Италии. Однако их раздражала мелкая тирания местных властей и дискриминационные меры, принимаемые против них правительством в Праге.
В 1933 году образовалась национальная судето-немецкая партия. Возглавил ее, что символично, учитель физкультуры по имени Конрад Генлейн. Уже в 1935 году партию тайно финансировало министерство иностранных дел Германии, причем субсидии составляли 15 тыс. марок в месяц. По ходу дела заметим, что для финансирования пропаганды за рубежом привлекались, наряду с государственными, и возможности частных структур. Тот же концерн «И.Г.Фарбениндустри» оказал Третьему рейху в той работе огромную помощь, в частности, оплачивая штат нацистских пропагандистов за рубежом. Все эти расходы компенсировались в Германии кредитами в немецких марках.
Кроме поддержания собственно партийных структур, полученные деньги активно расходовались на разнообразную пропагандистскую деятельность. Так была издана брошюра по истории Чехословакии. Цель работы состояла в том, что бы посчитать, опираясь на официальные статистические данные, потери, понесенные судетскими немцами за двадцать лет, прошедших после мировой войны, и доказать, что в этих потерях повинно чешское правительство. В том же ряду можно вспомнить о том, что по заданию министерства пропаганды была подготовлена статья о судетских немцах для английской прессы или подобраны из чешских источников материалы для пропагандистской кампании против Чехословакии, и всяко прочее.
24 апреля 1938 Гитлер публично выступил с требованием предоставить автономию судетским немцам. Непоколебимая вера чехов надежность их военных союзов позволила им пренебречь предложением Гитлера об автономии немецкого меньшинства и продолжить «чехизацию». Ситуация стала стремительно обостряться. «В июле 1938 года Гитлер присутствовал на крупном спортивном фестивале в Бреслау (главном городе земли Нижняя Саксония). Неописуема сцена, когда, проходя мимо трибуны, немецкие жители Судет буквально кричали Гитлеру, чтобы он их освободил, произвела на него неизгладимое впечатление. Он почувствовал, что народ поддерживает его планы вооруженного вторжения в Прагу». (40)
Надежды чехов на помощь западного альянса были развеяны предательством собственных союзников на конференции в Мюнхене, которые во имя поддержания собственной безопасности пошли на сделку с Гитлером за счет Чехословакии. 14 февраля 1945 года уже накануне краха, анализируя причины произошедшего, Гитлер сказал: «Не моя вина, что англичане и французы в Мюнхене приняли все мои условия». И в чем-то он прав. Во всяком случае не он рекомендовал чехам по результатам мюнхенской встречи не только уступить давлению Германии, но и расторгнуть советско-чехословацкий договор о взаимопомощи.
Ну и конечно, вся махинация прикрывалась якобы борьбой политиков за благо народов Европы, за общий мир и процветание: «Как вы думаете, какой лозунг появился сегодня вечером в Берлине? Его можно прочитать в вечерних газетах. Вот: «С Гитлером и Чемберленом за мир!» А «Ангрифф» добавляет: «Гитлер и Чемберлен трудятся день и ночь в интересах мира». (123)
Выше цитируются заголовки нацистских газет, дескать, что с них взять. Но на Западе реакция прессы и общественности была еще более бурной. В историю навсегда вошла крылатая фраза Невиля Чемберлена, сказанная по им возращении из Мюнхена: «Я привез вам мир». Всем также известно, как Чемберлен появился на балконе Букингемского дворца вместе с королем и королевой (а также миссис Чемберлен), и как его вновь и вновь вызывали на балкон собравшиеся толпы лондонцев. Собравшиеся кричали «Невиль!» «Невиль!», а Чемберлен, часто моргая в луче мощного прожектора, приветственно махал рукой и улыбался. Это трогательное зрелище продолжалось три минуты. Одна женщина из толпы, как это водится, нашла самые точные слова, чтобы описать причину массового ликования: «Благодаря этому человеку мой сын останется жив».
Не менее бурная встреча ждала французского умиротворителя Гитлера — Даладье. После возвращения из Мюнхена в Париж его машина с трудом пробивалась сквозь ликующую толпу французов. Сенат поддержал его, а в Палате представителей против соглашения с Гитлером только коммунисты. Откликнулась и Америка. Рузвельт в послании Чемберлену приветствовал итоги конференции, а Государственный департамент США заявил, что ее результаты позволят миру «впервые за два десятилетия достигнуть нового мирового порядка на основе справедливости и законности».
Всеми эти государствами управляли опытнейшие политики, прекрасно информированные о тех оборотах, которые набрала гитлеровская экономика, о ее военных успехах и финансовых трудностях. Значит, это было кому-нибудь нужно. Кара-Музра считает, а склонен с ним согласиться, что«идеологи Запада провели блестящую кампанию по манипуляции общественным мнением в Европе, убедив свой средний класс поддержать Мюнхенские соглашения и «разрешить» Гитлеру поход на Восток». (18) Зато у немецкого народа после подписания Мюнхенских соглашений появилось основание с добродушной фамильярностью прозвать своего лидера «генерал Бескровный». «Блуменкриге» — цветочные войны, таков был термин, которым пользовался Геббельс для описания захвата Австрии и Чехословакии в 1938 году. «Не пули, а цветы встречали наших солдат», — ликовал министр пропаганды.
СССР стал единственным государством, выступившим в защиту Чехословакии, выразив готовность оказать немедленную военную помощь. Однако помощь можно было оказать только через территорию Польши, которая была заодно с Гитлером (за что менее через год поплатилась). 21 сентября 1938 года польское правительство, подстекаемое из Берлина, потребовало плебисцита в чехословацкой области Тешин, где проживала большая польская диаспора, и стянуло свои войска к границе района. На следующий день с аналогичным требованием к Чехословакии выступило венгерское правительство. Черчилль в своем выступлении в палате общин 5 октября 1938 года мрачно констатировал «Британский и французский послы посетили министра иностранных дел полковника Бека, чтобы просить о некотором смягчении тех жестких мер, которые применяются против Чехословакии в связи с проблемой Тешенской области. Перед ними захлопнули дверь… Все это дело изображается польской печатью как политическая бестактность со стороны обеих держав… Поистине, это — это печальный эпизод в истории страны, свобода и права которой в течение длительного времени вызывали у многих из нас горячее сочувствие». Это к вопросу о соучастниках в развязывании Второй мировой войны.
«Героические черты польского народа не должны заставлять закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность, которые в течение ряда веков причиняли ему неизмеримые страдания. Нужно считать тайной и трагедии европейской истории тот факт, что народ, способный на любой героизм, отдельные представители которого талантливы, доблестны, обаятельны, постоянно проявляет такие огромные недостатки почти во всех аспектах своей государственной жизни. Слава в периоды мятежей и позор в периоды триумфа». (90)
В результате Чехословакия уступила пиратским требованиям соседей. Польше досталась территория в районе Тешина площадью 650 квадратных миль с населением 228 тысяч человек, из которых 133 тысячи были чехами. Венгрия получила 7500 кв.миль с населением 500 тыс. венгров и 272 тыс.словаков. (572)
В качестве дружественного жеста по отношению к Германии незадолго до Рождества 1938 года чешский кабинет запретил Коммунистическую партию и уволил из немецких школ всех учителей-евреев, но это уже не могло спасти агонизировавшее чешское государство, преданное своими союзниками и собственным правительством.
«Берлин, 15 марта 1939 года. Сегодня фюрер принял президента Чехословакии доктора Гаху и министра иностранных дел Чехословакии доктора Хвалковкого по их просьбе… Обе стороны высказали единодушное мнение, что их усилия должны быть направлены на поддержание спокойствия, порядка и мира в этой части Центральной Европы. Президент Чехословакии заявил, что для достижения этой цели и мирного урегулирования он готов вверить судьбу чешского народа и самой страны в руки фюрера и Германского рейха». (605) Чтобы понять суть приобретения Гитлера и его важности в скором развязывании Второй мировой войны достаточно сказать, только чешские заводы «Шкода» представляли собой военно-индустриальный комплекс, который произвел между сентябрем 1938 и сентябрем 1939 года почти столько же военной продукции, сколько вся военная промышленность Великобритании. Оккупировав Чехословакию и разоружив ее армию, Гитлер сразу смог мобилизовать 2 млн. человек.
После захвата Чехословакии политическая атмосфера в Европе резко изменилась. Внутренняя политика правительства Франции сдвинулась вправо, был разогнан Народный фронт и запрещена компартия. На русских, в свою очередь, произвело огромное впечатление отношение западных держав к оккупации Чехословакии. Особенно осознание того факта, что приняв помощь СССР и попытавшись вопреки советам «союзников» спасти свою независимость, Чехословакия стала бы врагом всего «миролюбивого» Запада и подверглась бы общему остракизму. Надежда на эффективное военное сотрудничество с Англией и Францией в случае конфликта с Германией стала рассматриваться как призрачная.
Через пару дней была провозглашена независимость восточной части растерзанного государства — Словакии. Немцы даже не поленились помочь тогдашнему словацкому лидеру Тисо составить проект телеграммы, которую он должен был отправить Гитлеру из Братиславы. В телеграмме провозглашалась независимость Словакии и содержалась просьба к фюреру взять новое государство под свою защиту. 16 марта Гитлер любезно ответил, что будет рад «взять на себя защиту Словацкого государства». Попытки обсуждения текста декларации о независимости жестко пресекались Кармазином, лидером немецкого меньшинства, который предупредил, что в случае проволочек с провозглашением независимости немецкие войска войдут в страну. Перед лицом этой угрозы сомневающиеся депутаты сдались. (599) А на десерт небывалого пиршества Гитлер с триумфом вошел, точнее, приплыл в очередной воссоединенный с родиной город — Мемель и выступил в местном «Штадттеатре» с речью перед неистовствовавшей толпой «освобожденных» немцев.
Непрерывная череда успехов стала зримым подтверждением мудрости политики, выбранной фюрером, а значит его пропаганда получала все новые и новые импульсы для убеждения сограждан в правоте национал-социализма и в других сферах жизни. Оппозиционный Гитлеру, младший брат его репрессированного соратника Грегора Штрассера, Отто с безнадежной грустью отмечал: «Никто из людей, никакая армия не восстает против системы, которая одерживает такие победы, как Соглашение с Ватиканом, «Договор о дружбе» с Польшей, «Военно-морское соглашении»е с Англией, возвращение Саарской области, восстановление германской военной мощи, полное освобождение Рейнской области, воссоединение с Австрией, поглощение Судетской области, возращение Мемеля, даже установления правления над богемцами, моравами и словаками «без пролития единой капли крови». Каждый из этих успехов Гитлера за границей Германии — был поражением немецкой оппозиции». (270)
Хотя свои трудности возникли и у Гитлера. В ноябре 1938 он столкнулся с нежелательными эффектами собственной пропаганды: годами фюрер был вынужден говорить о мире, из этого сформировалось настроение народа, который совсем не рассчитывал на войну. 10 ноября 1938 года в секретной речи перед особо приближенными представителями прессы Гитлер наконец начал раскрывать карты: « Сила обстоятельств была причиной того, что я долгие годы говорил только о мире. Но затем появилась необходимость постепенно перестроить немецкий народ и не спеша внушить ему, что существуют дела, которые, если их нельзя решить мирными средствами, надо разрешать с помощью силы. Но для этого было необязательно пропагандировать насилие как таковое. Потребовалось освещать для немецкого народа определенные внешнеполитические события такими образом, чтобы его внутренний голос постепенно сам (! — авт.) стал взывать к насилию. Это значит, что определенные события надо было освещать так, чтобы в сознании широких масс народа постепенно автоматически выработалось убеждение: если этого нельзя добиться по-хорошему, тогда надо пустить в ход силу, ибо дольше это продолжаться не может. (303)
В конце такого насыщенного года американских журнал «Тайм» признал Гитлера «Человеком года -1938»: «Поколение назад казалось, что западная цивилизация переросла основные злодеяния варварства, кроме войн между государствами. Российская коммунистическая революция дала толчок злу классовой войны. Гитлер добавил другую, расовую, войну. И фашизм, и коммунизм воскресили религиозную войну. Эти многочисленные формы варварства к 1938 г. дали повод, по которому люди, возможно в ближайшем будущем, прольют немало крови: вопрос противостояния цивилизованной свободы и варварского авторитаризма».

Итак, мы подошли к вопросу сосуществования нацизма и коммунизма, гитлеризма и сталинизма, о чем и в наши дни любят порассуждать журналисты. Антикоммунизм и часто связанная с ним русофобия далеко не сразу утвердились в германском национал-социализме. На раннем этапе развития НСДАП фактически второй человек в партии Грегор Штрассер решительно выступал против антибольшевизма, так как считал его
«классическим примером искусной работы капитализма». Он писал в передовице «Фелькишер Беобахтер»: «Место Германии на стороне грядущей России, так как Россия тоже идет по пути борьбы против Версаля, она — союзник Германии». В 1925 году находившийся под сильным влиянием Штрассера Геббельс в той же «Фелькишер беобахтер» опубликовал статью «Беседа с другом-коммунистом»: «Ни один царь не понял душу русского народа, как Ленин. Он пожертвовал Марксом, но зато дал России свободу. Даже большевик-еврей понял железную необходимость русского национального государства». В своих дневниках Геббельс отзывался о русском коммунизме еще более восторженно: «Свет с востока. В духовной жизни, деловой , государственной , политической. Западные власти коррумпированы… С востока идет идея новой государственности, индивидуальной связи и ответственной дисциплины перед государством… Национальная общность — единственная возможность социального равенства» (30.7.1924) Хотя не обходилось и без споров: «Выступал перед 2000 коммунистов. Спокойный деловой разговор. В конце собрания яростная перебранка. 1000 пивных кружек разбито. 150 ранено, 30 тяжело, 2 убитых…» (23.11.1925) И снова покаяние: «По-моему, ужасно, что мы коммунисты и мы разбиваем друг другу головы… Где мы может встретиться с вождями коммунистов?» (31.01.1926)
Дискуссия об отношении к СССР шла в Германии постоянно — это было связанно с активным военным сотрудничеством двух стран, их экономической заинтересованностью друг в друге, политическими соображениями правящих кругов. Еще в 1926 году между двумя странами был заключен договор о дружбе, а в 1931 году особый протокол. Тысячи инженеров, коммерсантов и других экономических экспертов могли во время своих поездок по Советской России составить личное впечатление о стране и людях. Однако в ходе этих разносторонних встреч «положительной» картины России не возникло. В конце концов, в экономической публицистике 20-х годов перевесило требование, чтобы занятию Германией прежнего доминирующего положения на этом рынке должны предшествовать радикальные политические перемены в России. Буржуазное неприятие коммунистического эксперимента перевесили доводы идеалистов, вроде юного Геббельса.
Не стояли в стороне от этих дискуссий и лидеры национал-социализма. Находившийся вне содружества европейских держав Советский Союз являлся изгоем. Поэтому считалось, что можно безнаказанно и без риска превратить его в главный объект нападок при преследовании целей империалистического расширения жизненного пространства. «Гитлер выступает два часа. Я пришиблен. Русский вопрос абсолютно неудачно. Италия и Англия — наши естественные союзники! Ужасно! Наша задача — уничтожение большевизма. Большевизм — еврейская сила! Мы унаследуем Россию! Бессмыслица, ты победила! Величайшее разочарование» (15.02.1925)
В то время как марксисты рассматривали русскую революцию как классовый конфликт, нацистские ученые преподносили ее как расовую борьбу «низших» евреев-большевиков и «высшего» белого российского дворянства. Гитлер заявлял: «Правители современной России это — запятнавшие себя кровью низкие преступники, это — накипь человеческая, которая воспользовалась благоприятным для нее стечением трагических обстоятельств, захватила врасплох громадное государство, произвела дикую кровавую расправу над миллионами передовых интеллигентных людей, фактически истребила интеллигенцию и теперь, вот уже скоро десять лет, осуществляет самую жестокую тиранию, какую когда-либо только знала история… Русский большевизм есть только новая, свойственная ХХ веку попытка евреев достигнуть мирового господства». (562)
Фактически, в нацистской идеологии большевизм и еврейство слились в единое целое, став антиподом национал-социалистического движения: «Большевизм ведет к смешению рас, мы же боремся за чистоту крови». (103) Напряжение внутренней борьбы с еврейским влиянием и немецким коммунизмом (в котором довольно сильно был представлен еврейский элемент), во внешней политике соответствовало концентрации сил для борьбы с врагом внешним — русским большевизмом. На другой день после пожара в рейхстаге прусское правительство выпустило воззвание, в котором излагалось содержание якобы найденных при массовых обысках коммунистических документов: «Правительственные здания, музеи, особняки и важные промышленные предприятия должны быть сожжены. Женщины и дети поставлены в качестве заслонов впереди террористических отрядов… Поджог рейхстага — это сигнал к кровавому воскресенью и гражданской войне… Установлено, что сегодня по всей Германии должны произойти кровавые акты в отношении отдельных лиц, частной собственности и жизни мирного населения, а также должна начаться всеобщая гражданская война». (283-284)
Однако в Европе «нельзя обойти Россию. Россия альфа и омега любой целенаправленной внешней политики» (Геббельс). И как это не звучит парадоксально, одним из первых внешнеполитических решений Гитлера стала ратификация протокола 1931года. Рейхканцлер во внешней политике был прежде всего жесткий прагматик и мосты за собой не сжигал, даже невзирая на огненное «Рейхстаг-шоу». Ратификация протокола 1931 года — логическое звено, которое связывает Берлинский договор 1926 года и пакт «Молотова-Риббентропа».
Гитлер долгое время не сжигал мосты и в еврейском вопросе. Несмотря на антисемитскую истерию в государстве, став канцлером Гитлер практически не высказывался на публике о своих планах решения еврейского вопроса. Разумеется, прилагательное «еврейский» нередко добавляло соли его политическим выпадам, но программных заявлений фюрер избегал. К примеру, отдавая дань памяти нацистскому чиновнику, убитому евреями в Швейцарии в начале 1936 года, он ни разу не упомянул слово «еврейский». На следующий день после погрома 9-10 ноября 1938 года («Хрустальной ночи») Гитлер более двух часов беседовал с журналистами, но о «еврейском вопросе» разговор так и не зашел.
И только 30 января 1939 года в своем выступлении в Рейхстаге Гитлер дал полную волю своему расизму: «Европа не обретет мира, пока не будет решен еврейский вопрос». С сарказмом он отозвался «о демократических странах, то и дело вздыхающих о бедных замученных евреях, но не проявляющих ни малейшего желания помочь этим ценнейшим представителям рода человеческого». (Вспомним конференцию в Эвиане — авт.) «Сегодня я снова буду пророком: если международные еврейские финансовые круги сумеют ввергнуть народы мира в очередную мировую войну, результатом станет не большевизация земного шара и, соответственно, победа еврейства, но уничтожение еврейской расы в Европе». (270-271)
Основным военным, дипломатическим и, в конечном итоге мировоззренческим конфликтом в Европе в середине 30-х годов стала Гражданская война в Испании. Нам, знающим из учебников ужасы Второй мировой, трудно представить какое впечатление произвели ужасы гражданской войны в тихом европейском государстве на современников. В первые шесть месяцев войны испанские националисты, поднявшие мятеж против Республики, убили шесть генералов и одного адмирала, практически всех схваченных ими депутатов «Народного фронта», губернаторов, врачей и директоров школ — всего около 50 000 человек. Как выразился генерал Мола в Памплоне (19 июля 1936): «Необходимо распространить атмосферу ужаса. Необходимо создать впечатление, что хозяева — это мы… Каждый, кто открыто или тайно поддерживает Народную республику, должен быть расстрелян». Аресты производились по ночам, а расстрелы — во мраке, часто после ужасных пыток. Церковь настаивала, чтобы сначала все были исповедованы (10 процентов отказывались). В Ранде 512 человек были брошены в пролом, глубоко рассекавший город (эпизод, использованный Эрнестом Хемингуэем в романе «По ком звонит колокол). Наиболее известной жертвой националистов стал поэт Гарсия Лорка, зять которого был мэром-социалистом Гранады. Он был расстрелян около 18 августа 1936 года, но его могила не найдена и по сей день. Красные республиканцы также массово убивали священников, насиловали и скальпировали монахинь, подвергали нечеловеческим пыткам захваченных в плен (подробнее см. в главе «Борьба с церковью»)
Мятежников открыто поддерживали Италия и Германия, которая направила в Испанию до 10 тысяч солдат. Националисты также использовали помощь нескольких тысяч португальцев, 600 ирландцев, ведомых генералом О’Дафи, и небольшого числа французов, русских белогвардейцев, англичан, американцев и латиноамериканцев плюс, разумеется, 75-тысячное марокканское войско, считавшееся «добровольным». Республиканцам помогали Советский Союз и левые силы Европы (в том числе, т.н. «Интербригады»). И, разумеется, каждая из противоборствующих сторон находила в разыгравшейся кровавой драме свои пропагандистские изюминки, тиражируемые соответствующими службами для создания образа непримиримого и страшного врага.
Главная ошибка межвоенного периода заключалась в том, что демократические страны не смогли или не захотели преодолеть ту идеологическую, политическую, морально-психологическую несовместимость, которая разделяла их с Советским Союзом. Черчилль, выступая 9 мая 1938 года, сказал: «На востоке Европы находится великая держава Россия, страна, которая стремится к миру; страна, которой глубочайшим образом угрожает нацистская враждебность… Какими близорукими глупцами мы были бы, если бы сейчас, когда опасность так велика, мы чинили бы ненужные препятствия присоединению великой русской массы к делу сопротивления акту нацистской агрессии». Через три месяца когда советский посол в Лондоне Майский обедал у Черчилля, гостеприимный хозяин сообщил ему, что придумал новый лозунг: «Пролетарии и свободомыслящие всех стран объединяйтесь против фашистских тиранов!». Тем западные демократии и ограничились.
В то же время действующий британский премьер Невиль Чемберлен в частном письме откровенно писал: «Должен признаться, что Россия внушает мне самое глубокое недоверие. Я нисколько не верю в ее способность провести действенное наступление, даже если бы она этого хотела. И я не доверяю ее мотивам, которые, по моему мнению, имеют мало общего с нашими идеями свободы. Она хочет только рассорить всех остальных. Кроме того, многие из малых государств, в особенности Польша, Румыния и Финляндия, относятся к ней с ненавистью и подозрением». (164) Вот корни Мюнхенского сговора.
Ну что ж, «советская (русская, коммунистическая, москальская) угроза» — это удобный предлог, который внутри страны позволяет требовать от населения разнообразных жертв, а во внешнеполитической сфере всегда обеспечивает единый фронт заинтересованных в таком положении дел стран. А что касательно коммунизма, как идеологии… В 1987 году согласно опросу, посвященного Конституции США, почти половина населения США была уверена, что фраза «От каждого по способностям и каждому по потребностям» — статья Конституции США, а вовсе не лозунг из «Коммунистического манифеста» Маркса. (36) Устойчивой идеологии без рационального зерна не существует, в том числе и в либерализме. Вопрос в плевелах.

Ни один из пунктов Версальского договора не раздражал Германию так, как тот, по которому был образован Польский коридор, дававший Польше выход к морю и отсекавший Восточную Пруссию от Рейха. И в то же время, пожалуй, никакая европейская нация не была настроена против Третьего рейха так непримиримо, как польская. Франц фон Папен в своих воспоминаниях подчеркивает: «Польско-немецкий конфликт по поводу меньшинств не стал изобретением Гитлера. Я сам видел, как ни одна встреча в Лиге Наций не проходила без серьезных трений или кризисов, случавшихся между поляками и немцами. Ситуация не улучшилась и во времена Третьего Рейха. Хотя Гитлер запретил упоминать эту тему в немецкой прессе, подавление немецкого меньшинства администрацией польских воеводств не прекратилось». (208-209)
Невзирая на это, Гитлер в 1934 году выступил с инициативой по заключению польско-германского договора. В Германии этот шаг не вызвал восторгов. Не нашел он поддержки и у немецкой армии, которая со времен главнокомандующего рейхсвером фон Секта была настроена прорусски и антипольски. Но со временем этот шаг очень пригодился Гитлеру. Дружественные отношения с Польшей помогли ему снова занять Рейнскую область, уничтожить независимость Австрии и Чехословакии.
Польша была авторитарным государством с сильными антикоммунистическими, антирусскими и даже антисемитскими тенденциями. Сам же Гитлер считал выдающимися политическими деятелями лидеров Польши Пилсудского и Бека. Особенно он уважал первого, и после оккупации Варшавы немецкими войсками в 1939 году посетил бывшую резиденцию Пилсудского и возложил венок на его могилу. Но то будет позже.
А пока наследовавшая Пилсудскому военная хунта самоуверенно вела большую дипломатическую игру и на западе и на востоке. Один из ключевых деятелей хунты Юзеф Бек, человек скользкий и любящий интриги, выдвинул планы «Третьей Европы»: он хотел создать нейтральный блок стран от Балтийского моря до Геллеспонта под польским, разумеется, руководством. Расчеты строились на надежде «не только на безоговорочное включение Данцига в состав польского государства, но на гораздо большее — на всю восточную Пруссию, Силезию, более того — и на Померанию,.. нашу Померанию». (141) Немцы и лично Гитлер внимательно следили за этими усилиями и готовили свои меры противодействия.
Никто не знал количества оставшихся в Польше немцев, а потому цифры разнятся от 750 000 до 1 000 000 человек. На них постоянно оказывалось сильное давление и их статус постоянно вызывал напряжение во взаимоотношениях двух стран. «Мы предложили правительству в Варшаве подписать специальное соглашение об уважении прав этнических меньшинств. Они отказались. Наконец, в ноябре 1937 г. было решено, что оба правительства издадут сходные декларации по правам этнических, о чем было заявлено в торжественной обстановке. Однако в результате ничего не изменилось». (119)
Постепенно сопротивление этнических немцев начало принимать организованные формы. Летом 1936 года в Катовице 119 местных немцев попали на скамью подсудимых за создание секретной организации. Им предъявили обвинение в том, что они сотрудничают со спецслужбами Третьего рейха, подготавливая восстание в Верхней Силезии. 99 обвиняемых были признаны виновными. Шестью месяцами позже 42 участника другой тайной немецкой молодежной организации были приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Летом 1937 года та же участь постигла еще 48 юношей и девушек.
Отношения сознательно обострялись обеими сторонами и уже 24 февраля 1939 года в германское посольство в Варшаве полетели камни. Эксцессы многих поляков против «фольксдойче», например в Бромберге, где случились антинемецкие погромы и погибло много местных немцев, сознательно раздувались национал-социалистической прессой. Нацистская пропаганда настойчиво рассказывала своим слушателям и читателям об убитых поляками немецких младенцах и беременных женщинах, и, что самое страшное, порою это была правда. В конце концов, накопившееся негодование в немецком обществе дало Гитлеру желанный повод к насильственному вторжению в Польшу 1 сентября 1939 года, хотя подготовка к нему велась заранее.
Весной 1939 года в отношениях между Германией и СССР наметился важный поворот. В своей речи в Рейхстаге 28 апреля Гитлер избежал традиционных нападок на Советский Союз. После провала попыток договориться с западными союзниками о действиях против Гитлера, раздела Чехословакии и падения Испанской республики ушел в отставку министр иностранных дел Советского Союза еврей по происхождению Литвинов и его сменил Молотов. Что не осталось незамеченным в Берлине. 13 мая 1939 года в корреспонденции из Москвы германская газета «Националь-цейтунг» опубликовала статью «Литвинов-Финкельштейн и Молотов»: «Фанатичный антифашизм сильно помутил взгляды еврея Финкельштейна на действительность. Несомненно, что его готовность к слишком крепкой связи с интересами демократии привела его к роковому для него конфликту с Кремлем» (50-51) С этого момента германское правительство перестало называть свою политику антибольшевистской и обратило всю свою брань в адрес «плутодемократий», опираясь и на примеры трагического для Германии поражения в Первой Мировой войне и последовавшего за ним многолетнего позора Версальского договора: «Доктор Геббельс со своим аппаратом пропаганды по-своему излагает события. Послушать их, так можно подумать, что это Бельгия вторглась в Германию. Жили себе мирные пруссаки, собирая свои урожаи, как вдруг злая Бельгия, по наущению Англии и евреев, напала на них… После четырех лет войны на суше и на море, когда Германия уже должна была одержать решительную победу, евреи снова набросились на немцев, но уже с тыла». (133)
И через те же газеты нацистские пропагандисты заверяли Советы, что германское «жизненное пространство» не распространяется на русскую территорию. Сигналы шли и по другим каналам. Уорд Прайд — симпатизировавший нацистам корреспондент лондонской «Дейли Мейл» — писал: «Хочу добавить от себя лично, что, хотя господин Гитлер в «Моей Борьбе», написанной десять лет назад, рекомендовал Германии захватить земли России в качестве дома для будущих переселенцев, падение рождаемости в Германии сделало необходимость в увеличении территории не столь актуальной». (47) Завалы на пути к совместным договоренностям быстро расчищались.
Тем временем инцидент в вольном городе Данциг, во время которого был убит один штурмовик, дал новую пищу антипольской агитации. Польское правительство реагировало на трудности в отношениях с этническими немцами с явно нарастающей непримиримостью, несдержанностью и настойчиво говорило с рейхом ледяным тоном возмущенной великой державы. В частности, поляки ужесточили инструкции для пропуска товаров на данцигской таможне. Между тем наблюдатели отмечали, что Данциг полностью находился под контролем местных нацистов и «создать «квазиреволюционную» ситуацию там будет нетрудно». (616) Гитлер положил палец на спусковой курок.
В середине августа поляки провели аресты сотен этнических немцев. На немецкие издательства и их органы печати наложили запрет. 24 августа 8 немцев, арестованных в Верхней Силезии, были застрелены по пути в тюрьму.(После окончания военных действий во множестве обнаруживались безобразно изуродованные трупы местных немцев; иногда их зарывали с дохлыми собаками). Тем временем, в разговоре с мирным посредником Биргером Далерусом один польский дипломат заявил: «Если начнется война между Германией и Польшей, то в Германии вспыхнет революция, и польские войска маршем войдут в Берлин». (84)
Чем тревожней становились известия о достижении германо-советского взаимопонимания, тем нервознее Запад нажимал на Варшаву, требуя от нее уступчивости вопросе принятия возможной военной помощи от Советского Союза в случае агрессии Германии. Однако 19 августа Бек заявил — Польша не может даже допустить даже «дискуссию о том, чтобы какая-то часть нашей территории использовалась иностранными войсками. Для нас это вопрос принципа. У нас нет военного соглашения с СССР, и мы не хотим его иметь». Послу Франции маршал Рыдз-Смиглы сказал: «С немцами мы утратим нашу свободу. С русскими мы утратим нашу душу». (161) Сегодня я думаю, может, нужно было оставить польских ура-патриотов навсегда при этом гордом мнении, и не тратить в 1944 году на них сотни тысяч бесценных жизней наших солдат.
«Поляки проявили непостижимую глупость. 18 августа, после первой англо-французской попытки открыть полякам глаза, министр иностранных дел Польши заявил французскому послу Леону Ноэлю, что «русские не заслуживают внимания с военной точки зрения», а генерал Стахевич, начальник польского главного штаба, поддержал его, заметив, что Польша не получит «никаких выгод от того, что Красная армия будет действовать на ее территории»… Утром 20 августа польский начальник главного штаба сообщил британскому военному атташе, что «согласия на допуск в Польшу советских войск не будет». Вечером того же дня Бек официально отклонил англо-французскую просьбу». (711 -712) На этом фоне информационная политика Рейха выглядела как образец стойкой строгости и невинности. «Завтрашняя «Фелькишер Беобахтер» призывает людей к сдержанности: «Фюрер все еще требует проявить терпение, потому что хочет использовать последние возможности для выхода из кризиса. Это означает бескровное выполнение требований Германии». (162)
Сегодня польская пропаганда делает из своей страны абсолютно невинную жертву раздела между хищными Германией и СССР. Трагедия польского народа вновь и вновь становится объектом разнообразных спекуляций. Шляхетные политики и официальные историки сознательно игнорируют факты польского сотрудничества с официальным Берлином в уничтожении Чехословакии, ультранационалистическую политику польских правящих кругов, официальный отказ Варшавы от возможной помощи третьих стран. Молотов, вспоминая советско-германский пакт о ненападении, имел все основания сказать: «Если бы мы не вышли навстречу немцам в 1939 году, они заняли бы всю Польшу до границ. Поэтому мы с ними договорились. Они должны были согласиться. Это их инициатива — Пакт о ненападении. Мы не могли защищать Польшу, поскольку она не хотела с нами иметь дело. Ну и поскольку Польша не хочет, а война на носу, давайте нам хотя бы ту часть Польши, которая, мы считаем, безусловно принадлежит Советскому Союзу». (20)
Итак, пакт о ненападении между Германией и СССР был заключен и мгновенно стал мировой сенсацией. В какой-то степени он таковой остается и наше время. В Москве при заключении договора разыгрывались трогательные сцены братания новых друзей, которые из кожи вон лезли, чтобы обаять друг друга: «Сталин хлопнул в ладоши, и немедленно воцарилось молчание. Все взгляды были прикованы к русскому диктатору, который повернулся ко мне, поднял бокал и сказал на ломаном немецком: «Хочу приветствовать… Генриха Гофмана… величайшего фотографа Германии… да здравствует… да здравствует Генрих Гофман!» Потом посол сказал мне, что Сталин очень веселился, пока учил наизусть это приветствие». (106)
Если Чемберлен поступил честно и благородно, умиротворив Гитлера и отдав ему в 1938 году Чехословакию, то почему же Сталин повел себя нечестно и неблагородно, умиротворяя через год Гитлера Польшей, которая все равно отказалась от советской помощи. Я уже не говорю о некоторых «особенностях» британской политики, о которых было хорошо известно современникам тех давних событий: «Германский посол вручил ему (Молотову — авт.), в качестве подарка Сталину, граммофонную пластинку с высказываниями Чемберлена в Мюнхене в том момент, когда он уговаривал Гитлера выступить против России». (313)
В конце 1939 года раздраженная Англия отозвала своего посла из Москвы, и западные союзники начали разрабатывать военный план действий против Советского Союза. После падения Франции «в архивах, захваченных во французском министерстве иностранных дел, люди Риббентропа обнаружили доклад французского посла в Анкаре месье Массильи. В нем он описывал свою беседу с турецким министром иностранных дел, в которой месье Сараджоглу выдвинул идею воздушного нападения на русские нефтяные промыслы в Баку. Публикация этого документа вызвала ужас Москвы и большое замешательство в Анкаре». (453) Политика западных союзников и до заключения пакта Молотов-Рибентроп была явно антисоветской, а после него и подавно. Вплоть до того, что 14 июня 1941 года распоряжением президента Рузвельта все советские денежные средства в США были заморожены.
В пику западным союзникам добросердечные отношения между Германией и Россией подчеркивались всеми доступными средствами. Когда Сталин обнял военного атташе Германии в Москве и публично сказал: «Если мы будем держаться вместе, как братья, нам ничто не грозит в будущем», его слова перепечатали все германские газеты. «Гитлер и Риббентроп направили рождественские поздравления товарищу Иосифу Сталину. Какая глупость. Телеграфирует: «Наилучшие пожелания благополучия лично вам счастливого будущего народам дружественного Советского Союза». На что Сталин ответил: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».
Молотов откровенничал перед писателем Феликсом Чуевым: «Сталин был крупнейший тактик. Гитлер ведь подписал с нами договор о ненападении без согласования с Японией! Сталин вынудил его это сделать. Япония после этого сильно обиделась на Германию, и их союза ничего толком не получилось». И действительно — во время подписания пакта Молотова-Риббентропа в разгаре были бои с японскими войсками на Халхин-Голе. И откровенное предательство Гитлером своего партнера по Оси в значительной объясняет поведение Японии, которая не открыла второй фронт против СССР. А ведь всего год назад, после вступления Японии в Антикоминтерновский пакт, Гитлер даже согласился получать всего 5 % выручки от продажи «Майн Камф» на территории Японии.

Источник

VN:F [1.9.22_1171]
Рейтинг: 0.0/10 (0 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Рейтинг: 0 (from 0 votes)
  1. Пока что нет комментариев.
  1. Пока что нет уведомлений.


:D :-) :( :o :mrgreen: 8O :? 8) :lol: :x :P :oops: :cry: :evil: :twisted: :roll: :wink: :!: :?: :idea: :arrow: :|