Главная > Опасная книга > К. Кеворкян. Опасная книга. XXXI. Цензура и методы устрашения

К. Кеворкян. Опасная книга. XXXI. Цензура и методы устрашения

В послевоенном мире много рассуждают о «харизме» Гитлера, об ораторском таланте Геббельса, о ловкой фашистской пропаганде. Собственно, и мы занимались тем же самым — может быть более углубленно и принимая во внимание социальную политику режима. Но нельзя не вспомнить и о страхе, в котором нацисты держали немцев и народы оккупированных стран многое годы.

А без этого осознания не возможно понять, почему нацистский режим является преступным — в самом прямом, уголовном смысле этого слова. «За хваленой эффективностью диктаторских режимов, за всей лицемерной ложью относительно целей войны стоят концентрационные лагеря и закованные в цепи служители Бога», — как-то заметил президент Рузвельтом. Ну, не все служители Бога были нацистами закованы в цепи, кое-кто служил им Верой и правдой. Возьмем, пожалуй, другую фразу, Уинстона Черчилля: «Страх перед критикой заключает себе величайшую опасность для диктатур. Они глушат критику концентрационными лагерями, резиновыми дубинками или пулями». Созданное гитлеровской системой относительное равновесие союза пролетариата и буржуазии являлось конструкцией искусственной и хлипкой. Данный тандем опирался на сложнейшую и хрупкую систему манипуляции сознанием, так что жизненно было необходимо удалить из общества всех тех, кто мог нарушить эту систему, нарушить очарование. Открытая критика системы была для нее смертельно опасна, особенно на первых порах.
Тоталитарные движения всегда стремятся сделать свои идеи безальтернативными — опираясь на «историческое право», «мандат доверия народа» или «революционную необходимость». Первыми в списке их жертв становятся средства коммуникации их оппонентов — будь-то хрестоматийные «почта, телеграф, телефон» либо средства массовой информации. Юный итальянский фашизм сразу пошел этим путем: 15 апреля 1919 года на редакцию и печатные цеха социалистической газеты «Аванти» было совершено нападение, причем погибло все линотипное оборудование и списки подписчиков. А руководил этим нападением ни кто иной, как лидер футуристов поэт Маринетти. (Ох, недаром Советская власть с недоверием относилась к футуристам!) Вообще в Италии фашисты полюбили наказывать редакторов неугодных изданий, силой заставляя их принимать «фашистское лекарство», то есть касторовое масло, имеющее мощный слабительный эффект.
После своего прихода к власти нацисты действовали отнюдь не касторкой. Со свойственным тевтонам прямодушием, они заливали в глотки непокорным расплавленное олово и серную кислоту. 22 февраля 1933 года Геринг создал «вспомогательную полицию» из 50 000 человек, составленную полностью из нацистских частей. Идея состояла в том, чтобы силой подавить всевозможные антифашистские организации, способные сопротивляться. Как выразился он сам: «Мои меры не отвечают законным ограничениям или бюрократии. Не мое дело обеспечивать справедливость. Моя работа — это уничтожать и истреблять, вот и все!». Еще в начале февраля 1933 правительство Гитлера запретило коммунистам проводить собрания и закрыло коммунистические газеты и журналы. А после поджога Рейхстага обрушило на них репрессии.
С началом судебного процесса Гитлер справедливо опасался, что разбор дела в суде выявит ущербность правительственной версии о поджоге рейхстага как сигнала для коммунистической революции, а иностранная пресса (немецкой они уже не боялись) получит повод для разгромной критики нацистского режима. На заседании правительства 2 марта 1933 свежеиспеченный рейхканцлер заявил: «У крикунов из прессы было бы выбита почва из-под ног, если бы виновных сразу же повесили». Итак, нет человека — нет общественного резонанса.
Собрания социал-демократов тоже либо запрещались официально, либо быстро разгонялись головорезами из СА, а выпуск социалистических газет то и дело приостанавливался, пока их не закрыли вовсе. Репрессии коснулись не только рядовых журналистов, но и публицистов с мировым именем, таких как Карл фон Осецкий, который редактировал в Веймарской республике популярнейшее либеральное издание «Вельтбюне».
Нацисты бросили Осецкого в концлагерь как врага государства, но в 1935 году журналисту неожиданно была присуждена Нобелевская премия за заслуги в борьбе за мир. Во всех странах началась кампания за его освобождение. Довольно долго нацисты искали способ заставить Осецкого отказаться от премии. (Можно вспомнить историю с Пастернаком, но там была премия за литературные заслуги, а премия мира это всегда политический выбор). Тогда в дело вмешался сам Гитлер, попросту запретивший германским гражданам принимать Нобелевскую премию. Под давлением мировой общественности нацистские власти выпустили Осецкого на свободу, но 3 мая 1938 года он умер в Берлине от туберкулеза, которым он заболел, находясь в лагере.
Цензура набирала обороты довольно быстро. После стремительной расправы с оппозиционной прессой дело дошло прочих до мастеров слова, жанром покрупнее. Согласно докладной записки функционера Министерства пропаганды доктора Херманна, «вредоносная» литература подразделялась на три группы. Первая группа, как самая «вредоносная», подлежала аутодафе, уничтожению (например, книги Ремарка). Книги второй группы (такие, как произведения Ленина) должны помещаться в библиотеках в специальные шкафы для «отравленной литературы». К третьей группе причислялись книги, в отношении которых еще предстояло решить: отнести ли их к первой или ко второй группе.
Научных библиотек эти запреты не касались, но в народных библиотеках много книг было изъято и сожжено. «Фёлькишер беобахтер» сообщал, что только в Берлине политической полицией было конфисковано 10 тысяч центнеров (!!!) книг. Для вновь издаваемыех партийных книг по примеру папской цензуры на титульном листе значилось: «Против публикации данного издания со стороны NSDAP возражений нет. Председатель партийного контроля комиссии по защите национал-социализма».
Из прочих властителей умов отметим кинематографистов, в виду важности их работы для массовой пропаганды. Здесь уже 15 марта 1933 года нацисты выпустили первый список запрещенных к показу фильмов, среди которых преобладали советские. Однако голливудская продукция еще долго не сходила с немецких экранов. Официальный запрет Министерства пропаганды на заокеанский кинопродукт вышел только 28 февраля 1941 (в ответ на якобы гонения на немецкое кино в США).
Ну и сатира, знаменитый юмор берлинских кабаре. В мае 1935 года нацистская пресса опубликовала сообщения о том, что два из них, «Катакомбы» и «Балаган», были закрыты, а тамошние актеры отправлены в концлагерь, ибо позволили себе «неуважительные шутки» по адресу НСДАП и государства. Угодил в концлагерь и популярный конферансье Вернер Финк, разрешивший себе пошутить насчет «возвышения» правой руки (т.е. нацистского приветствия) и «низведения» прав немецкого народа. Так что и на этом фронте борьбы с инакомыслием ситуация «стабилизировалась».
Для слежки за рядовыми гражданами был создан так называемый Институт Германа Геринга, который имел обширную службу подслушивания телефонных разговоров, радиограмм иностранных граждан и подозрительных соотечественников. Попутно Геринг контролировал все телеграфные и телефонные связи, которые проходили транзитом через германскую территорию. В институте работало свыше 5 тысяч сотрудников. Рейхсмаршал с помощью своей «исследовательской службы» подслушивал даже телефоны коллег и собирал такие сокровища, как комплект любовных писем Альфреда Розенберга к одной красивой еврейке.
У конкурировавшей с ним конторы Гиммлера оставался один выход — создать в противовес Герингу собственный аппарат подслушивания, но до конца войны он так и не смог организовать настолько совершенный и технически оснащенный аппарат подслушивания, которым обладал Геринг.
Но и Гиммлеру было, чем похвастаться, а именно своей феноменальной картотекой. Картотека представляла собой огромных размеров круг, на котором помещались отдельные карточки. Вращался круг при помощи электромотора. Его можно было остановить, нажав на определенном месте на кнопку. При этом из соответствующей ячейки выскакивала искомая карточка, на которой значились данные об интересующем гестапо лице. Евреи и «еврейские метисы», «асоциальные личности» и «страдающие наследственными болезнями» для инвентаризации нации на основе планомерного исследования родословной каждого из немцев заносились в специальные картотеки. Все эти сведения собирались и обрабатывались самыми современными на тот момент методами — для работы использовались перфокарты, которые сортировались соответствующими машинами. Таким образом нацисты создали и использовали одну из первых форм массовой обработки статистических данных. (191)
Для активной борьбы с инакомыслием нацисты создали Службу имперской безопасности, которая раскинула сети по всей стране, и отличалась крайней эффективностью. И что удивительно: для населения Германии учреждения, которое называлось бы РСХА, вообще не существовало! Само название этого ведомства было засекречено. В 1944 году в гестапо насчитывалось всего 32 тысяч сотрудников на страну с восьмидесятимиллионным населением. Но, и здесь мы согласимся с канадским историком Робертом Геллатели: «Характерной чертой Третьего рейха… было то, что режим без труда находил поддержку со стороны обычных граждан». (20) Около 100 тысяч осведомителей по совместительству, которые привлекались к слежке за каждым гражданином страны, должны были сообщать о любом его высказывании или деятельности, представлявшейся враждебной нацистскому режиму.
Для контроля за гражданами использовались порой самые неожиданные методы. Для примера — фрагмент секретного доклада в связи с плебисцитом, проведенным 10 апреля 1938 года: «…Бюллетени раздавались в порядке очередности номеров, поэтому оказалось возможным… выявить лиц, которые проголосовали «против», и лиц, чьи бюллетени оказались недействительными. Номер проставлялся на обратной стороне бюллетеня симпатическими чернилами». (399) Даже высокопоставленные служители режима находились в поле постоянной слежки: «Я никогда не чувствовал себя в безопасности из-за спрятанных микрофонов, хотя всегда тщательно обследовал стены моей комнаты», — вспоминал дипломат Третьего рейха Эрнст фон Вайцзеккер.
О существовании концентрационных лагерей конечно же в Германии знали. Некоторые из них были созданы еще в 1933 году, задолго до превращения их в лагеря смерти. Сообщение надлежащим образом опубликовали в печати: «В среду, 22 марта 1933 г., будет открыт первый концентрационный лагерь в Дахау. В нем разместятся 5 000 заключенных. Планируя в таких масштабах, мы отказываемся поддаваться влиянию каких-либо мелких возражений, так как мы убеждены, что это вдохнет уверенность в каждого, кто уважает нацию и служит ее интересам. Генрих Гиммлер, и.о. начальника полиции города Мюнхена»
Названия этих мест, такие как Ораниенбург, Заксенхаузен и Дахау, даже упоминались с некоторым пренебрежением в лозунгах того времени. Существовала детская песенка с такими словами: «Милый Боже, сделай меня послушным, чтобы мне не попасть в Дахау!». По всем внешним признакам, дело в лагерях обстояло вполне благопристойно. Время от времени их посещали иностранные полицейские специалисты и представители других организаций, не находившие там никаких поводов для жалоб касательно жилищных условий, питания и медицинского обслуживания. Порою, там бывали даже детские экскурсии, скажем, учащихся Школы Адольфа Гитлера.
Тот же Бухенвальд был подготовлен для подобных визитов наилучшим способом. «Воспитанники увидели «Образцовый порядок» — чистые бараки, полное отсутствие насилия. Одним словом, безобидный трудовой лагерь». Зданиям в концлагерях давали бодрые, радостные названия типа «Счастливый соловей», «Розарий» и даже «Институт ингаляции и водолечения». В старых, если так можно выразиться, «классических» лагерях были парки и теплицы, манежи для верховой езды, офицерские казино, животноводческие фермы, птицефермы и т.д.
Ну и, конечно же, лагеря были радиофицированы, хотя нравоучения начинались уже от самых ворот. Вроде ставших нарицательными изречений на воротах Дахау («Работа дарует свободу») или Бухенвальда («Справедливо или несправедливо — это моя родина»).
Но немногие знали истинную функцию концлагерей. В феврале 1939 немецкий наблюдатель предупреждал: «То, что турки сделали с армянами… более медленно и эффективно проделывают с евреями здесь». Но и не только евреев настигал ужас концлагеря. Между 1933 и 1945 гг. сквозь концлагеря нацисты пропустили 1 миллион 600 тысяч немецких граждан. 40 тысяч из них было казнено по судебным приговорам и десятки тысяч — без приговоров. Свидетельства массового уничтожения людей можно отыскать в крошечных заметках на последних страницах газет: «Глава СС Гиммлер извещает, что Ганс Шмидт, немец (или Ладислав Котовски, поляк), убит при оказании сопротивлении полиции». (494)
Подобная гласность также являлась частью психологической системы подавления и запугивания населения: «Термин «отправление в концентрационный лагерь» должен объявляться публично как «до следующего распоряжения»… В определенных случаях Рейхсфюрер СС и Начальник германской полиции распоряжаются дополнительно о применении телесных наказаний… Нет возражений против распространения слухов об этом усиленном наказании… для усиления сдерживающего эффекта». Кроме того, политических обвиняемых часто приговаривали к принудительному заключению в психиатрическую клинику. Ну, нам, бывшим советским гражданам, сие не в новинку.
Охрана концлагерей в основном набиралась из фольксдойчей и добровольцев из-за пределов рейха, которые вступили в ваффен-СС, но были признаны негодными к активной службе. При массовых казнях в обязательном порядке должен был присутствовать врач, имея при себе кислородную подушку. Врачу вменялось в обязанность оказывать в случае необходимости первую помощь… эсэсовцам, которые подавали в газовые камеры «Циклон Б» и которые по неосторожности могли почувствовать себя плохо. (335)
В 1937 году был издан указ министерства юстиции о том, что избиение арестованных в процессе следствия считается приемлемым в интересах дела, но такие избиения должны быть ограничены ягодицами и не должны превышать 25 ударов. Так сказать, закон строг, но справедлив. Подобное же извращенное чувство справедливости заставило Гиммлера за коррупцию и издевательства над заключенными вынести смертный приговор коменданту лагеря Бухенвальд Коху, несмотря на то, что этот человек был штандартенфюрером СС и обладателем золотого партийного значка. «Любой, кто ставит себя вне рамок сообщества, причиняя ненужные страдания, должен быть безжалостно наказан», — сказал Гиммлер. Исходя из аналогичных соображений, он даже дал согласие на расстрел собственного племянника — убежденного гомосексуалиста.
Вообще с 1933 по 1939 годы число преступлений, караемых смертью, выросло с 3 до более чем 40, в том числе за похищение детей и использование ложных полицейских постов при ограблении водителей на престижных новых автобанах. Во время войны число казней возросло с 926 в 1940 до 5336 в 1943 году, а начиная с 1941, смертные приговоры могли быть вынесены мальчикам в возрасте 14-16 лет.
Тому, кто «именем народа» лишался жизни, государство демонстрировало себя в полной мощи и великолепии. Палач был в визитке, три его подручных в черных костюмах. Господин член Верховного Апелляционного суда — в красной тоге, прокурор в черной мантии, священник в черной сутане, чиновники из министерства юстиции в зеленом сукне, тюремный врач — в белом халате, гости — в мундирах. Для гостей были специальные билеты, на которых значилось «на месте казни немецкое приветствие не отдается». (128)
Как уже сказано, методы устрашения носили во многих случаях гласный характер, вплоть до публикации в СМИ, но, разумеется, в «разумных» пределах. Иначе зачем нужен был бы весь громоздкий аппарат Министерства пропаганды? В газетах, кроме собственно информации, строго регламентировался отдел объявлений. Например, запрещалось помещать объявления о найме прислуги, если в них говорилось, что прислуга требуется для бездетной семьи, а в траурных объявлениях запрещалось указывать причину смерти, если человек умер в результате операции (своеобразная забота о славе немецкой медицины).
«Немцы, если они не читают иностранных газет (у лондонской «Таймс» здесь огромный тираж), совершенно отрезаны от событий во внешнем мире, и, естественно, им ничего не рассказывают о том, что происходит за пределами их собственной страны. До недавнего времени они штурмовали газетные киоски, чтобы купить «Baseler Nachrichten», газету немецкоязычных швейцарцев, в Германии она расходилась в большем количестве, чем в Швейцарии. Но теперь эта газета запрещена». (42)
Кстати, о зарубежной прессе. Мы уже рассказывали о пряниках для иностранных журналистов — снабжении, девочках и прочем. Теперь можно вспомнить и о кнуте. Официально цензура не существовала, однако корреспонденция иностранных журналистов перлюстрировалась. Поскольку чиновник не мог признаться, что материалы зарубежных корреспондентов просматривались, ему приходилось выдумывать легенду: дескать, кто-то из немецких журналистов читал репортаж в одной из нейтральных стран, или что-то вроде этого.
Против «провинившихся» применяли ограничения — им отказывали в праве пользоваться телефонной связью с зарубежными странами и запрещали отсылать корреспонденцию телеграфом. Особо строптивых высылали: «Бич Конджер из «Геральд Трибьюн», который прибыл сюда всего месяц назад, сегодня выслан. Нацистам не понравилась статья, которую он написал… Тексты моих передач проходят предварительную цензуру, поэтому, чтобы я не сказал в эфире, это не может быть использовано против меня». (213)
Высылали журналистов и в ответ на аналогичные демарши других стан: «Норман Эббот из лондонской «Таймс», бесспорно, лучший журналист в Берлине, уехал сегодня вечером. Его выслали после аналогичной акции Великобритании, которая выдворила двух нацистских корреспондентов из Лондона… На платформе собралось около пятидесяти корреспондентов из разных стран, несмотря на намек из официальных нацистских кругов, что наше присутствие там будет рассматриваться как недружественный по отношению к Германии акт».(71)
После начала войны правила еще больше ужесточились. Почти сразу же Геббельс создал особый статистический отдел и поручил ему регистрировать и вести учет «искажений действительности» в сообщениях иностранной прессы и радио. Вскоре Фриче мог доложить германской общественности, что «за семь недель войны набралось 108 подобных случаев». Население в целом верило в непогрешимость статистики и на тот период постепенно потеряло доверие к сообщениям из-за границы. В то же время в военных сводках немцев не утаивалось практически ничего, поскольку речь шла исключительно о постоянных успехах.
Одновременно в Париже и Лондоне газетчики сталкивались с постоянными ограничениями со стороны властей. В Лондоне одному иностранному корреспонденту, попросившему дать ему одну из листовок, которые дождем сыпались на Германию, было оказано в просьбе с многозначительным объяснением, что, дескать, листовка может попасть в руки врага. (238)
С 7 сентября 1939 года стало преступлением прослушивание иностранного радио. Только у министра пропаганды была власть дать кому-либо право слушать программы зарубежных радионовостей. Лишь Герингу, Риббентропу, Кейтелю, командующим трех родов войск, самому Геббельсу, министру связи Онезорге, министру внутренних дел Фрику и начальнику имперской канцелярии Ламмерсу это разрешалось постоянно. А вот для Розенберга и министра финансов Шверина фон Крозига министр пропаганды, по словам его стенографиста Якобса, отменил ранее выданное разрешения на прослушивание иностранного радио.
«Фейндхёрер» — слушатели врага, так в Германии назвали тех, кто тайно слушал вражеское радио. Небольшого дополнительного приспособления было достаточно, чтобы слушать радиопередачи противника на большей территории Германии даже при помощи маломощного «народного приемника», а он был повсеместно. Его получали немцы взамен своих собственных приемников, которые они сдавали на время войны. Примитивный небольшой, с зияющей впадиной, будто бы с распахнутым ртом, «народный приемник» был прозван немцами «Морда Геббельса».
«Сегодня вышло официальное предупреждение: «Никакого снисхождения не будет к безрассудным нарушителям закона, которые слушают вражьи выдумки». (224) Те, кого заставали за этим занятием, подвергались аресту, а если было еще доказано, что они еще и распространяли услышанные в зарубежных новостях новости, то виновным грозил концентрационный лагерь или даже смертная казнь. «У нас очень многие слушают иностранное радио. Я велел вынести и опубликовать несколько драконовских приговоров. Может быть, это поможет» (14.12.1939). За первый же год войны более полутора тысяч человек были приговорены заключению в тюрьму или в концлагерь или принудительным работам за то, что слушали передачи из Лондона.
По мере неблагоприятного для Германии развития событий репрессии против инакомыслия только усилились. Геббельс называл свою новую пропагандистскую тактику «Сила через страх», перефразировав девиз «Сила через радость». Однако он старательно избегал подобных откровенных терминов за пределами своего ближайшего окружения. Геббельс понимал, что в тяжелом положении призыв к яростной жертвенности и боеготовности, а также мобилизованная таким образом национальная солидарность могут быть более эффективными, чем головокружение от успехов. Тем более, что их, по большому счету, и не было. Никто не хотел наказывать себя за ложь, все утешались мыслью, что клятву верности надо держать, особенно в тяжелые времена. Особенно это проявилось после июльского покушения на Гитлера в 1944 году.
Увидев отряды армии на улицах Берлина, слыша дальнее эхо противоречивых приказов и слухов, люди перешептывались: «Кажется, маленькая клика офицеров-аристократов подняла мятеж». В ночь с 20 на 21 июля Гитлер выступил по германскому радио с краткой речью, лично убеждая народ, что он остался целым и невредимым: «Маленькая кучка честолюбивых бессовестных и, к тому же, преступно глупых офицеров организовала заговор, чтобы устранить меня и, вместе со мной, штаб управления германской армией». Он благодарил провидение, предотвратившее большое горе немецкого народа.
Один из очевидцев событий утверждал: «Половина гражданского населения страны была потрясена тем, что немецкие генералы приняли участие в покушении на Гитлера в целях его свержения, и впоследствии относилась к ним с горечью и разочарованием. Те же чувства разделяла и армия».
Сначала немецкая пропаганда пыталась представить июльский заговор как просто «неприятность», не стоящую пристального внимания народа и старалась поскорее ее заретушировать. Подобная оценка происшедшего — дело рук Геббельса, которому некоторое время удавалось представлять недавние события в таком свете, чтобы берлинцы воспринимали их как малозначимый «инцидент».
Но уже вечером 23 и 24 июля самолеты союзников сбросили в расположение немцев в Нормандии почти 4 миллиона листовок и три четверти миллиона газет, с подробной информацией по июльскому заговору. Аналогичную акцию Советы провели на Востоке: «Гитлер призвал палача Гиммлера и приказал ему безжалостно расправиться с немецкими генералами и офицерами, которые выступили против него. Гитлер отстраняет от командования опытных генералов: «Гитлер призвал палача Гиммлера и приказал ему безжалостно расправиться с немецкими генералами и офицерами, которые выступили против него. Гитлер отстраняет от командования опытных генералов и ставит на их место бездарных мошенников и авантюристов из СС. Бросайте фронт, возвращайтесь в Германию и включайтесь в борьбу с Гитлером и его кровожадной кликой». (191)
«Но ситуация была не такой простой, как ее разъясняла листовка», — добавляет приведший ее в своих мемуарах лейтенант тогдашнего вермахта Армин Шейдербауэр, — «Никто из нас не считал, что дело заключалось лишь в спасении «гитлеровской клики».
Немецкая армия считала, что защищает родину от озверевших московитов, да и что это за обращение к профессиональным солдатам — «бросайте фронт»? «Гитлеру удалось сохранить у большей части этого необыкновенного народа верность и веру в себя до самого конца. Как безмолвный скот, с трогательной верой и даже энтузиазмом, который возвышал их над стадом, немцы храбро устремились за ним в пропасть, что грозило гибелью нации». (611)
А руководство страны, мгновение поколебавшись между тайным и публичным наказанием заговорщиков, устроило грандиозный устрашающий спектакль. Его режиссировал Роланд Фрейслер, председатель Народной судебной палаты (народного трибунала). Он добровольцем служил во время 1-й мировой войны, 5 лет находился в плену в России (в Сибири) и даже являлся членом РКП(б). Выучил русский язык, но выработал величайшую ненависть к коммунизму. Притворившись фанатичным большевиком, Фрейслер умудрился бежать и в 1920 году вернулся в Германию и связал свою судьбу с нацистским движением. И вот наступил его звездный час.
На заседания Народной судебной палаты допускались только журналисты-эсэсовцы. «Они потом рассказывают, как ужасный генеральный прокурор Фрейслер… требует «смерти для всех этих кобелей и сук». (286) Смертный приговор (среди многих других) был вынесен, например, госпоже Шольц, сестре писателя Э.М.Ремарка, эмигрировавшего в США.
Штауфенбергу, организатору покушения, можно сказать повезло — его расстреляли. Вся его семья, включая новорожденного сына, также была расстреляна. А вот другие участники были повешены. (Повешение — такой казни немецкое военное правосудие не знало. Военнослужащих обычно расстреливали. Смертная казнь через повешение была завезена к нам из Австрии. (376)). Причем повешены приговоренные были на рояльных струнах, и эту мучительная казнь зафиксировали на кинокамеры. Курсанты военных училищ, которым в назидание продемонстрировали смонтированный по материалам казни фильм, падали в обморок.
«Оргия убийств, которая началась по приказу Диктатора, обернулась и против его же сторонников. Для простых солдат все это было отвратительно. Несомненно, что существовала прямая связь между покушением на жизнь тирана и крушением мифа о нем… В ходе этой вакханалии жестокостей приветствие в виде вскинутой в вверх руки было в обязательном порядке введено в армии. Ранее такое приветствие полагалось только в том случае, если у солдата на голове не было головного убора. Здесь также сыграл свою роль магический метод мышления. Поскольку, если все преданные сторонники Диктатора приветствовали друг друга вскинутой рукой, следовательно, если все будут приветствовать друг друга подобным образов, значит, все они являются его преданными сторонниками». (218-219)
«Утешало» лишь то, что кровавый режиссер Фрейслер 3 февраля 1945 года, председательствуя на очередном суде над изменниками, был убит бомбой, сброшенной с американского самолета. Но главное цель оказалась достигнута — нация осталась в полном повиновении фюреру почти до самого конца войны. Эту психологическую смесь из верности, паники, жалости к самим себе и самообмана умел виртуозно использовать Геббельс, предавая широкой огласке высказывание Сталина: «Зверь смертельно ранен, но еще опасен. Он должен быть добит в собственном логове». Выступление Фриче от 7 апреля 1945 г.: «В результате превосходства в людях и материальных резервах врагу удалось проникнуть далеко в глубину германской территории, и в настоящее время он собирается осуществить по отношению к нам свою программу уничтожения».
«Фелькишер беобахтер» объявила о форсировании Одера Красной Армией: «Нас ждет новое тяжелое испытание, может быть тяжелейшее из всех. Каждый квадратный метр территории, за которую придется сражаться врагу, каждый советский танк, который подобьет фольксштурмовец или член гитлерюгенда, сегодня важнее, чем в любой момент этой войны. Лозунг дня: «Стисните зубы! Деритесь как дьяволы! Не отдавайте без боя ни крошки земли! Решительный час требует последнего величайшего усилия!». (323)
Плакат на стене здания: «Час перед восходом солнца — самый темный».

Источник

VN:F [1.9.22_1171]
Рейтинг: 10.0/10 (1 vote cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Рейтинг: 0 (from 2 votes)
К. Кеворкян. Опасная книга. XXXI. Цензура и методы устрашения, 10.0 out of 10 based on 1 rating
  1. Пока что нет комментариев.
  1. Пока что нет уведомлений.


:D :-) :( :o :mrgreen: 8O :? 8) :lol: :x :P :oops: :cry: :evil: :twisted: :roll: :wink: :!: :?: :idea: :arrow: :|